Wednesday, June 01, 2011

О "Случае": коллеги Кесьлевского и он сам/ about 'Blind Chance'

Кшиштоф Кесьлевский "О себе": Судьба или случай.

Не знаю, почему в литературе нет добросовестного описания Польши 70-х – ведь она могла бы сделать это лучше, чем кино. Мне кажется, что самое полное описание этого времени дал именно кинематограф. Но в конце 70-х я понял, что этот процесс имеет свои границы, которых мы с коллегами уже достигли, - дальше идти некуда и незачем.

В результате подобных размышлений возник «Случай» - фильм уже не о внешнем, а скорее о внутреннем мире – о силах, управляющих человеческой судьбой, толкающих человека в ту или иную сторону.

Основные недостатки фильма были, как обычно, следствиями недостатков сценария. Но сам замысел нравится мне до сих пор, он кажется мне продуктивным и интересным. Хотя в «Случае» идея нескольких возможностей осталась использованной не до конца. Все мы ежедневно оказываемся перед каким-то выбором, который может определить всю нашу дальнейшую жизнь. Обычно мы даже не отдаем себе в этом отчета, – по сути, мы никогда не знаем, от какой случайности зависит наша судьба: место в социальной группе, профессиональная карьера, работа. В эмоциональной сфере мы обладаем гораздо большей свободой, а в общественной зависим скорее от случайности. Есть вещи, которые происходят с нами потому, что мы родились именно такими, какие есть, с такими генами. Об этом я думал, работая над «Случаем».

Герой фильма Витек остается порядочным в любой ситуации – даже вступая с партию. Поняв, что против воли совершил подлость, он находит в себе силы взбунтоваться и не изменить себе.

Самому мне ближе всего третий вариант судьбы героя – с авиакатастрофой. Ведь смерть ждет нас в любом случае, и не важно, случится это в самолете или в постели.

Работа над этим фильмом не ладилась. Сняв, по-моему, процентов восемьдесят, я понял, что иду в ложном направлении, что идея просто механически введена в фильм – она не работает. Я прервал съемки и сделал двух- или трехмесячный перерыв, а потом переделал половину снятого ранее материала и доснял недостающие двадцать процентов. Стало гораздо лучше.

Я очень часто так делаю и до сих пор это люблю – в какой-то момент, прервав съемки, посмотреть в монтажной и на экране, как работают разные элементы. Здесь, на Западе, это очень трудно – за каждым таким шагом стоят чьи-то деньги. В коммунистической Польше было легко, потому что деньги были «ничьи». Хотя все равно следили, чтобы фильмы получались не слишком дорогими. Я всегда об этом помнил.

***

«Двойные жизни, вторые шансы»: кинематограф Кшиштофа Кесьлёвского / (Double Lives, Second Chances: The Cinema of Krzystzof Kieslowski) // Аннетт Инсдорф (Annette Insdorf)
Часть 3. Случай и смерть

История Витека (Богуслав Линда) рассказана в такой провокационной манере, что зритель должен смотреть очень внимательно, постоянно подвергая переоценке предположения - о политической самоотверженности, нравственном поведении, о свободе воли (или судьбе) и кинематографическом повествовании. После того, как молодой герой бежит, чтобы вскочить на поезд, Кесьлевский изображает три разные версии того, что могло бы случиться с Витеком: в первой он вскакивает на поезд, и после случайного знакомства с самоотверженным коммунистом вступает в партию; во второй версии он опаздывает на поезд, устраивает драку с дежурным по вокзалу и в итоге оказывается среди участников подпольной организации; в третьей, снова опоздав на поезд, Витек возвращается к спокойной жизни, став врачом и мужем.


Ретроспективно, фильм («Случай») открывает крик Витека – за минуту до взрыва его самолета. Образы прошлого стремительно пробегают перед его мысленным взором – возможно, кроме сцены в больничном коридоре, которая может быть как моментом его рождения (женская нога в спущенном чулке, по полу тащат чье-то тело, за ним – полоска крови) – эти кадры повторяются, когда Витек описывает своё рождение Чушке, - так и моментом смерти.

Почему Витек умирает только в третьем случае? Хочет ли Кесьлёвский сказать, что аполитичная жизнь равносильна смерти? Или жизнь Витека похожа на игрушку Слинки (Slinky), которую показывает ему Вернер в первом «случае»? Витек и Вернер с удивлением наблюдают, как механизм самостоятельно «шагает» вниз по ступенькам. Но достигнув последней, он застывает на полу – Витек говорит: словно умер.

Игрушка Слинки – лишь одна из многих странностей, присущих «Случаю», который удивляет зрителей неожиданными поворотами. В начале фильма отец говорит Витеку, что предпочел бы, чтобы тот получал плохие отметки в школе. Позже, Вернер рассказывает, что хотел коснуться любимой женщины потому, что у неё был пушок над верхней губой и некрасивые руки с толстыми пальцами.

После того, как Чушка и Витек занимались любовью, она держит над головой спящего Витека зажженную сигарету – это создает напряжение, потому что кажется, что пепел вот-вот сорвется; затем Чушка стряхивает пепел на Витека.

Перед крещением Витек смотрит на безвкусную рекламную открытку с изображением Христа с открывающимися и закрывающимися глазами. В третьей части Витек посещает умирающую старую женщину, а потом во дворе видит её юных родственников, замысловато – почти профессионально – жонглирующих. Эти идиосинкразические детали придают яркость и достоверность фильму, неумолимо движущемуся к смерти.

Алан Массон [Alain Masson, Positif, Dec. 1988] очень точно определяет структуру «Случая» как «дилемму, или скорее, трилемму». Кесьлёвский приглашает зрителя поразмышлять, что определяет события жизни Витека - выбор, случай или судьба.

Как сказал режиссер в «Я – так себе»:
«Мы – производное нескольких составляющих, включая индивидуальную волю, судьбу (но мы можем слегка изменять её) и случай, который не столь важен. Решающим является дорога, которую мы выбираем». В отличие от диалектического (или социо-политического) материализма, «Случай» постулирует веру в моральную основу в сочетании со случайными или внешними условиями. Именно потому, что отец сказал ему: «Ты ничего не должен», Витек принимает участие в политических событиях в частях 1 и 2. Он достойно ведет себя во всех трех эпизодах, но гибнет тогда, когда жизнь его наименее связана с идеологией и наиболее счастлива.

«Жизнь – это дар», - говорит женщина, которой врачи дали три года, а она прожила уже двенадцать. И жизнь Витека – если вспомнить, что его брат-близнец умер при рождении, – это тоже дар.
из статьи

***
Агнешка Холланд посмотрела версию фильма на ранних стадиях работы над ним, и считала, что из замысла ничего не выйдет. Но потом Кесьлевский непостижимым образом сумел за несколько недель переснять большинство сцен, получив окончательную версию.

Агнешка Холланд, из интервью:
"В фильме, который я считаю одним из его лучших, «Случай» (Blind Chance), он переводит политический опыт отдельных личностей в гораздо более метафизический опыт. Но то, что он исследовал, было ближе к Джозефу Конраду, чем к Достоевскому, например. Я полагаю, вопрос веры был очень важным для Кшиштофа".

**
Из документального фильма о Кесьлевском "Я - так себе..." (1995)

КВ: А для тебя? Всё зависит от случая?


КК: Нет. Всё зависит от множества разных вещей, которые случаются в одно время. Это зависит от нашей воли и желаний, и от судьбы, предназначения, которое нами управляет. Но судьбой можно немножко управлять. Не всё зависит от случая. Случай... Случай, скорее, играет роль в выборе нами определенного пути, а не в том, какие мы.
КВ: И что же стало причиной твоего пребывания тут, в Порембах, на этой веранде?
КК: Несколько причин... Может, на самом деле так и есть: неважно, пишем или снимаем, - если решаешь рассказывать историю, то нужно понимание в целом и в мелочах, ты должен понимать жизнь своих персонажей, знать, кто они, откуда; а для этого прежде всего нужно понять, кто и откуда ты сам.


...Помню, мне было, наверное, лет 14 и я ходил в вечернюю школу. Там был учитель истории – такой строгий, мы его очень боялись. А я пришел прямо из пожарного техникума. И в дневнике с ошибками написал «история» и «химия». Когда историк это увидел, то сказал со вздохом: «Ой, Кесьлевский, лучше бы ты стал пожарником». И в тот момент я понял, что не хочу, чтобы кто-либо когда-либо разговаривал со мной таким тоном. Не допущу этого.
КВ: И с тех пор такого не случалось?
КК: Никогда.

КВ: Бывают случаи, которые могут полностью изменить твою жизнь. Человек может лишиться ноги, или глаза.
КК: Может. Но если теряешь ногу, глаз или руку, такой случай изменит тебя только внешне. То, каков ты внутри, останется неизменным. Если ты был подонком, то всего лишь станешь одноглазым подонком. Если ты был хорошим человеком, уважаемым, человеком с добрым сердцем – будешь таким же, только без одного глаза. И всё. Это неизменно.

У меня есть одна хорошая черта: я пессимист. И поэтому всегда представляю худшее. Всегда. Для меня будущее – черная дыра. Мы уже говорили о страхе. Если я чего-то боюсь, то это будущего. Это меня пугает.

Место, которое я занимаю в жизни, немного лучше того, которого я заслуживаю. Я получил лучшее место не по заслугам, я всего этого не стóю.

***
«Случай» (1981)


КВ: Тебе нравятся вокзалы?
КК: Да, но я ненавижу их снимать.
КВ: А чем они тебя так привлекают?
КК: Безымянностью. Ты здесь анонимен, ты сам по себе.

«Случай» - это три истории об одном молодом человеке. Всё зависит от того, успеет ли он на свой поезд или нет, помешает ли ему дежурный. Здесь решается его жизнь, которая дальше расходится в трёх направлениях. Парень остается прежним, но каждый раз оказывается в новой ситуации. Внутренне один и тот же, в политике, например, он оказывается по разные стороны... В первых двух случаях он вовлечен в разные политические группы. В третьей истории он политически нейтрален. Что еще?... В третьем случае он умирает, в двух первых остается жив.
КВ: Почему в твоих фильмах так много политики?

КК: Потому что нас окружала и окружает политика. Снимая эти фильмы, я понял, что политика бессмысленна. Политика воздействовала на нас, и мы тоже вовлекались в политический процесс. Это было связано с надеждами, которые питали в Европе, в Польше. Даже живя в коммунистической стране мы надеялись на улучшение. Мы не думали, что коммунизм уничтожит сам себя. Мы надеялись, что всё станет немного легче, – что будет больше свободы передвижения, свободы слова. Зрители чувствовали, что эти фильмы – о них. В 1970-х зрители видели на экране самих себя.
КВ: Чувствовали свою причастность. Вместе мы могли что-то сделать, люди поднимались на бунт. Один, потом другой... И в итоге мы получили, что хотели. Что же мы получили?

КК: По сути, одно фуфло. Мы получили, что хотели, – но на самом деле это лишь карикатура на наши подлинные цели. И это еще мягко сказано.
КВ: А если бы что-то зависело от тебя, ты бы предпринял что-то радикальное?
КК: Рвануть рубаху, размахивать флагом?
КВ: Нет, ты ведь можешь обращаться к публике, к общественности.
КК: Да сейчас ведь каждый может говорить, что хочет. Никто тебя не накажет. Раньше ты чем-то рисковал. Теперь можешь говорить, что угодно. Ну и что?
КВ: Ты можешь стать лидером.


КК: Это не моя работа.
КВ: Но если бы мог...?
КК: Нет, я не хочу быть руководителем, лидером. Нет, нет. Не хочу нести ответственность...
Кажется, твой поезд, да? Что ж – счастливо.